Петр Катеринич
В воскресенье, 3 сентября 1939 года, в 11:15 утра британцы услышали по радио голос премьер-министра Невилла Чемберлена: страна вступила в войну с Германией. В тот же день парламент ввел воинскую повинность для мужчин в возрасте от 18 до 41 года.
В течение следующих пяти лет государство будет жестко контролировать не только то, кому идти на фронт, но и то, кому оставаться у станка. Максимальная предельная ставка налога на доходы достигнет 97,5%, а сверхприбыль бизнеса будет изыматься полностью — налог составит 100%. Базовые товары, такие как бекон, масло, сахар и одежда, будут продаваться строго по нормативам.
Уинстон Черчилль осматривает разрушенные районы лондонского Ист-Энда после бомбардировок, 8 сентября 1940 года.Фото из коллекции Имперского военного музея
К 1944 году в военную экономику привлекут больше семи миллионов женщин. Чтобы поддержать этот тыл, государство будет массово открывать ясли, кормить людей в общественных столовых, бесплатно или на льготных условиях будет выдавать молоко матерям и детям, а в разгар войны еще и проведет реформу среднего образования.
87 лет спустя фраза о переводе страны на «военные рельсы» вновь звучит удивительно актуально. Однако британский опыт развенчивает распространенный миф: военная экономика — это не просто волевой приказ Уинстона Черчилля и не просто механическое увеличение расходов на армию. В первую очередь это фундаментальная перестройка правил функционирования государства, экономики и повседневной жизни граждан.
Столовая и зона отдыха в клубе женщин-работниц в Вулверхэмптоне, 1943 год.Фото из коллекции Имперского военного музея
К 1942 году государство уже направляло на свои нужды около 54% национальных ресурсов. Рыночная экономика не исчезла, но она была подчинена жесткой иерархии: государство безапелляционно решало, кому достанется дефицитная сталь или кредиты, кого отправят на передовую, а кого принудительно оставят работать в шахте.
