Роберт Зелди
Еще раз подробно пересказывать июньскую реформу Минобороны — трансформацию военной службы — не имеет большого смысла: ее условия уже разобраны, посчитаны и разложены на множители. Важнее другое. Повышение выплат и новые сроки контрактов касаются видимой части проблемы, а не ее корней. Так как военный платит не только своим личным временем и риском для жизни. Он часто платит своими деньгами и бытом за базовые вещи, которые государство не покрывает полностью.
Жилье
Возьмем, например, жилье. Во время военной службы 99,9% военнослужащих будут перемещены в другой конец страны, часто — не раз, а в худшем случае и несколько раз в год. С точки зрения государства, это даже не требует обоснований или объяснений, потому что военный должен быть там, где в этом есть потребность Сил обороны. Но для самого человека это часто означает значительно более приземленные вещи: он должен найти, где спать, где помыться, где оставить вещи. И почти всегда решение этого вопроса зависит не от государства, а от его кошелька.
В тылу эта проблема выглядит почти бытовой, но именно поэтому она такая коварная. Минимальное денежное обеспечение в 30 тыс. грн может казаться шагом вперед по сравнению с предыдущими 20 тысячами. Но если военный служит не в родном городе, а аренда однокомнатной квартиры в областном центре обходится в 10–15 тыс. грн, то «достойное денежное обеспечение» быстро теряет атрибутику «достойного». И хотя формально есть компенсация за съем жилья, но ее выплата зависит от ряда условий, а размеры очень существенно отстают от реального рынка.
Хватит азартных игр — государство мухлюет: почему военные резко раскритиковали новые контракты и реформу ВСУ
В районах боевых действий ситуация еще абсурднее. Там денежное обеспечение якобы выше благодаря боевым выплатам, но и поиск жилья превращается в отдельный фронт. Военным могут отвечать отказом просто потому, что они военные: так как «по вам прилетит», так как «вы испортите дом», так как «нас потом найдут». А могут и не отвечать отказом, а просто назвать сумму, которая вчера была ценой квартиры в Киеве, а сегодня стала стоимостью старого дома без нормального ремонта в прифронтовом селе. Так рождается неофициальный, циничный и, несмотря на все, вполне реальный «военный тариф».
Хуже всего, что рядом часто стоят пустые дома. Люди выехали, громады опустели, а подразделения ночуют в случайных помещениях, гаражах, подвалах или платят из своих денег за то, что должно было бы быть элементом организации армии. Самовольно занимать чужое жилье военные не могут и не должны. Но если государство имеет право перемещать сотни тысяч людей туда, где они нужны фронту, оно должно иметь и рабочий механизм их правомерного расквартирования. Поэтому моральная бухгалтерия «трансформации армии» не очень сходится. Государство говорит военному: «Мы повысили тебе выплату», а военный в ответ молча платит за аренду (порой за ремонт, стройматериалы), коммуналку, дрова, обогреватель и прочее.
В целом военная зарплата довольно часто перестает быть личным доходом военного и превращается в карманный бюджет войны. Часто это начинается еще до фронта, иногда еще до первого дня в учебном центре. Человек, которого призвали или который подписал контракт, быстро получает первый неофициальный урок: да, государство что-то выдаст; да, есть нормы обеспечения; да, у армии есть склады, службы и ответственные лица. Но лучше иметь свои салфетки, фонарик, повербанк, перчатки, мультитул, лекарства, скотч, стяжки и, желательно, еще мелкий запас того, о чем гражданский человек вчера даже не думал.
И это первейший симптом большой системной болезни. Поскольку армия не просто просит человека быть готовым к дискомфорту. Она постепенно приучает его к тому, что нормальное функционирование часто зависит от личной способности докупить, достать, скинуться, починить, заправить, распечатать. Это очень украинская, но очень опасная модель: государство воюет, а подразделение само себя достраивает.
